2

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 

Н.Ф. Федорова, сделавшего этот вопрос сре­доточием своей богословской системы). В хозяйстве, вообще, раскрывается космизм человека, его призвание и мощь в качестве кос­мического агента. В хозяйственной области че­ловек живет одной жизнью с миром как в по­треблении, так и в производстве. В потреблении, всего непосредственней в еде, в принятии пи­щи, в обмене веществ, он осуществляет свое единство с плотию мира. Во вкушении веществ этого мира, в пище они становятся элементами человеческого тела, как и наоборот, при вы­делении их они возвращаются снова в мировое вещество, чем свидетельствуется космический характер тела. Последнее тем самым расширяет­ся за свои непосредственные пределы. Пища есть наше естественное причащение плоти мира в виде пищевых веществ. Но и остальные обла­сти человеческого потребления (одежда, удов­летворение потребностей слуха, зрения, обоня­ния, осязания, всех чувств) относятся к тому же очеловечению вещества, к расширению орга­нов человеческого тела за его естественные пре­делы и, в известном смысле, к превращению мировых веществ в потенциальное чувствили­ще, общечеловеческое тело. С другой стороны, труд представляет собой действенное выхождение человека из себя в мир. Всякий трудовой акт есть осуществление замысла человеческого вне человека. Он являет себя в труде не только как логос мира, но и его деятель. Проект моста,

который составляется инженером в его кабинете, находит осуществление в действительном мосте. Труд соединяет в себе действенную проектив­ность и согласную проекту действенность. В нем человек являет себя господином природы, при­чем господство это осуществляется в истори­ческом процессе развития от первобытной бед­ности и рабства к овладению ею или, как выра­жается политическая экономия, от природной бедности к « народному богатству ». Какова же цель и внутренний смысл этого хозяйственного развития ? Исчерпывается ли он добыванием насущного хлеба и, вообще, удовлетворением насущных нужд ? Не служит ли он лишь удо­влетворением всяческой похоти, по своему су­ществу греховной, и в этом смысле не является ли лишь дальнейшим раскрытием греховности человека (как оно сразу обозначилось уже в потомстве Каина, ибо каиниты являются, по книге Бытия (4,17,21,22), зачинателями город­ской жизни и « индустриализации ») ? Или же в хозяйстве заключается свой положительный, Богом вложенный установленный смысл, — очеловечения самого человека чрез очеловече­ние природы, участие человека в делах Божиих, в преображении мира. И если да, то на чем мо­жет остановиться это «общее дело» сынов чело­веческих, которые являются и сынами Божиими, какова его предельная цель ? Этот вопрос еще не имеет для себя ответа в сознании как запад­ной, так и восточной Церкви. В русской бого-

словской мысли прозвучала дерзновенная идея, которая, конечно, пока остается на ответствен­ности высказавшего ее мыслителя (Н. Ф. Федо­рова) : овладение силами природы (« регуля­ция природы ») имеет для себя оправдание только чрез участие сынов человеческих, ко­торые исполняют тем дело Божие,   в о всеобщем воскрешении отцов. Если же это дело не будет совершено сынами чело­веческими, оно будет совершено волею Божией в суд и осуждение тех, кто не исполнил своего дела. При этом эсхатологические пророчества, о Страшном Суде включительно, получают условное истолкование : они понимаются как угроза человечеству, если оно не исполнит, по­мощью Христовой, общего своего дела. Этот « проект » теперь имеет для нас, конечно, лишь символическое значение. Он есть как бы во­просительный знак, поставленный к неустрани­мому из христианского сознания вопросу : куда ведет и ведет ли куда-либо техническое овладе­ние миром в истории человечества ?

От этой онтологии хозяйства обратимся к его этике. В области потребления и общего этизирования хозяйственной жизни влияние Церкви проявляется в воспитании духовного вкуса, в борьбе с современным язычеством, с роскошью и извращенностью. Конечно, степень этого влияния трудно измерить, но факт его столь же трудно отрицать. В области распреде­ления Церковь призвана быть социальною со-

вестью, которая должна поднимать свой голос в сердцах людей и в их общественной жизни. В современном социальном разброде Церковь поддерживает общественную солидарность, ко­торою сохраняется общество от разрушитель­ного действия центробежных сил классовой борьбы. Если бы учение о классовой борьбе ис­черпывало все общественные учения, то общества не существовало бы, потому что оно распалось бы в междоусобной борьбе. Но чело­вечество живет все-таки любовью, а не ненави­стью, и, можно сказать, вопреки ненависти. И силы любви, спасающей и объединяющей, дает Церковь. Было бы неуместно приписывать это влияние какому-нибудь одному христианскому исповеданию, потому что здесь мы имеем со­гласное действие их всех, причем каждая из Церквей имеет свою долю участия. Это же са­мое приходится сказать и о социальном воздей­ствии христианства, как это и выразилось в на­стоящее время в связи с движением Life and Work, получившим начало от Стокгольмской кон­ференции. В области практического разрешения социального вопроса в новейшей его постановке православие имеет меньший исторический опыт, нежели западные церкви, которым пришлось иметь пред собой развитой индустриальный ка­питализм в то время, когда православные страны еще пребывали в состоянии натураль­ного хозяйства с преобладанием земледелия. И только новейшее время с его запросами, особен-

но в связи с большевизмом, ставит Церковь пред лицом социального вопроса во всей его остроте. Можно указать те свойства правосла­вия, которые имеют важность для его отно­шения к социальной проблеме. Это есть, преж­де всего, несмотря на наличие иерархизма, от­сутствие клерикализма, и вообще соборный дух православия, то, что зовется на языке мирском демократизмом. Конечно, православная собор­ность не есть демократия, однако отсутствие здесь « князей церкви », с церковным монархом — папой во главе, делает его более народным, благоприятствующим духу экономической де­мократии. Достоевский говорил иногда : пра­вославие есть наш русский социализм. Он хотел этим сказать, что в нем содержится вдох­новение любви и социального равенства, ко­торое отсутствует в безбожном социализме. Пра­вославие в истории было не только царским, но и крестьянским. Теперь, перестав быть первым, но оставаясь вторым, оно все ближе становится рабочему классу. Что касается собственно со­циализма, то, конечно, православие (впрочем, вместе со всем христианством) непримиримо относится к безбожию в социализме, которое составляет как бы его религию. Эта связь со­циализма с антихристианским человекобожием представляет факт современности, имеющий свои духовные и исторические причины. Это есть искушение хлебами, ради которых челове­чество отказывается от Христа и исповедует,

что единым хлебом живет человек (экономи­ческий материализм). Однако этот печальный факт не делает эту связь социализма с без­божием нерасторжимой и оставляет возмож­ность для иного христианского будущего. Ибо душа человеческая по природе христианка, и она не может до конца удовлетворяться одним хлебом. Каково же собственное отношение пра­вославия к социализму ? Оно не дало доселе вероучительного определения по этому вопросу, да оно и не нужно, потому что это есть вопрос не догматики, но лишь социальной этики. Однако в православном предании, в тво­рениях вселенских учителей Церкви (свв. Васи­лия Великого, Иоанна Златоуста и др.), мы имеем совершенно достаточное основание для положительного отношения к социализму, понимаемому в самом общем смысле, как отрицание системы эксплуатации, спекуляции, корысти. Разумеется, реформа социального строя, как и мера осуществимости социального идеала, есть вопрос не только принципа, но и практической целесообразности. Каждая хозяй­ственная организация имеет свои плюсы и ми­нусы, которым приходится подводить практи­ческий учет. И русский коммунизм показал с достаточной очевидностью, каким безмерным бедствием он является, будучи осуществляем как жесточайшее насилие с попранием всех лич­ных прав. Однако это именно потому, что ду­ша его есть безбожие и воинствующее богобор-

ство. Поэтому для него и не существует тех религиозных границ, которые полагаются на­силию признанием личной свободы и неотъем­лемых прав личности на самоопределение. Од­нако возможен иной, так сказать, свободный или демократический социализм, и, думается нам, его не миновать истории. И для правосла­вия нет никаких причин ему противодейство­вать, напротив, он является исполнением за­поведи любви в социальной жизни. И пра­вославие имеет в себе силы для этого социаль­ного призвания, — освещать исторический путь человечества своим светом, будить социальную совесть, благовествовать труждающимся и обре­мененным. До сих пор, по историческим своим судьбам, православие имело меньшую воз­можность самоопределяться в отношении к со­циальному вопросу, нежели другие христиан­ские исповедания. Но именно в настоящее время оно поставлено в большевистской России лицом к лицу с ним. Когда железные клещи безобразного коммунизма, удушающие всякую жизнь, наконец разожмутся, русское право­славие духовно использует те уроки, которые посланы ему Провидением в дни тяжелых ис­пытаний, в области социального христианства. Православию не свойственны, при этом, те за­дания  клерикализма,  которые  неизбежно оказываются присущи воинствующему импери­ализму католичества. Для последнего социаль­ная политика и даже так называемый католи-

ческий социализм неизбежно являются сред­ством для сохранения и расширения влия­ния церковной организации с папой во главе (хотя мы, конечно, не думаем, что это является только средством). Этот империалистиче­ский мотив почти отсутствует в православии, которое стремится расширять свое влияние лишь на души. Но вопросы социального хри­стианства должны для него существовать как таковые, сами по себе, как дело его собствен­ного самоопределения и его проповеди в мире. Пророки Израиля имели в составе своей про­поведи социальные мотивы, почему в них не без основания видят ранних провозвестников социального христианства на ветхозаветной ос­нове. Но дух пророчества не угас в христиан­ской Церкви, для которой имеют руководящую силу слова апостола Павла : « духа не угашай­те, пророчества не уничтожайте ». На протяже­нии многовекового существования христиан­ской Церкви и особенно в XIX веке, и на востоке и на западе, возникают опыты проповеди со­циального христианства3 . Я лично думаю, что

здесь мы имеем еще не раскрытую сторону хри­стианства, и ее раскрытие принадлежит буду­щему. Для христианства, конечно, недостаточно только приспособляться к происшедшим в жиз­ни независимо от него изменениям и, притом, нс всегда свободно и невынужденно, как это было и есть до сего времени. Оно призвано вести народы, пробуждать их совесть и напрягать их волю к новым целям, которые объемлются в его безмерности. Иными словами, мы чаем пробуж­дения нового пророчественного духа в хри­стианстве, его начатки уже видим в русском православии XIX века, и на его дальнейшее возгревание уповаем в после-большевистской России. Речь идет о большем, даже неизмеримо большем, нежели « христианский социализм » в разных его видах, как он существует во всех странах. Речь идет о новом лике хри­стианства общественного, о новом образе цер­ковности и творчества церковного социального; то, что ныне называется социализмом, есть только один из внешних прообразов того изоби­лия даров, которые содержит в себе Церковь. Да, и христианство имеет свою социальную и коммунистическую « утопию », которая совер­шится здесь на земле, и имя ей на языке вет­хозаветных и новозаветных пророчеств есть Царствие Божие, которое принадлежит в пол­ноте своей будущему веку, но явлено будет — во свидетельство истины — и еще здесь, на земле. Об этом свидетельствуют ветхозаветные

пророки (Исаия и др.) и об этом свидетельст­вует и Тайнозритель (Откр. гл. 20). Христос есть Царь, и хотя царство Его не от мира сего но оно совершается и в этом мире. Царская харизма, данная Им церкви, зовет и нудит к историческому творчеству. И ныне имеющие уши, чтобы слышать, да внемлют громовым раскатам истории. Однако это принадлежит тому будущему, которое лежит еще для нас за историческим горизонтом. Для современности же остается самоопределение православия в отношении к существующим социальным клас­сам и их взаимоотношениям. Разумеется, пра­вославие не может себя связать ни с каким из существующих   классов,  как таковым (хотя это и хотят ему навязать справа и слева). Христианство стоит выше классов с их ограниченностью и эгоизмом. Еще меньше оно может быть связано с какой-либо одной опреде­ленной системой хозяйственной организации, для каждой из них существует своя историче­ская очередь. Однако в применении к современ­ности могут быть выставлены два положения, как имеющие некоторую социально-этическую самоочевидность. Первое положение состоит в том, что православие н е стоит на страже частной собственности как таковой, даже в той степени, в какой это еще делает католическая Церковь, видящая в ней установление естест­венного права (энц. п. Льва ХIII Rerum nо-varum и др.). Частная собственность есть ис-

торический институт, который все время меняется в своих очертаниях, как и в своем со­циальном значении, и ни один из образов ее существования не имеет самодовлеющего, пре­бывающего значения. Второе положение со­стоит в том, что православие не может защи­щать капиталистической системы хозяйства как таковой, ибо она основана на эксплуатации наемного труда, хотя и может до времени ми­риться с ним в виду его заслуг в поднятии производительности труда и его общей произ­водственной энергии. Но здесь есть бесспорные пределы, перехождение которых не имеет оправдания. Как христианство не может и не должно мириться с рабством негров, так оно не должно мириться и с эксплуатацией дет­ского труда, которая была явлена в начальных стадиях капитализма; впрочем, и этот послед­ний, как и частная собственность, непрерывно меняется в своем историческом лице, вростая в социализм. И абстрактные категории социализ­ма или капитализма, столь удобные для дема­гогии, оказываются совершенно неприменимы для углубленного рассмотрения вопроса в све­те совести. Но есть одна высшая ценность, при свете которой и нужно давать сравнительную расценку разных хозяйственных форм. Это есть свобода личности, правовая и хозяйственная. И наилучшей из хозяйственных форм, как бы она ни называлась и какую бы комбинацию капитализма и социализма, ча-

стной и общественной собственности она ни представляла, является та, которая наиболее обеспечивает для данного состояния личную свободу как от природной бедности, так и от социальной неволи. Поэтому в своих суждениях о хозяйственных формах и отноше­нии к ним православие исторично. Это есть область релятивизма средств, при неизменности цели. Но поэтому же оно может относиться лишь отрицательно к современному русскому коммунизму, потому что он, при некоторых со­вершенно бесспорных социальных достижениях, есть система тиранического насилия над лич­ной свободой и ее коренное отрицание. Он есть система духовного рабства, а потому есть хула на Духа Святого. Поэтому не случайно, что он сопровождается и сатанинской ненавистью к Богу и святыне Его.