1

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 

Когда государство в лице императора Кон­стантина, прославленного за то Церковью как « равноапостольный », признало себя христиан­ским, могло казаться, что вопрос об отношениях между Церковью и государством решен, и госу­дарство перестает быть « зверем », теряет свою натурально-языческую природу,  входит  в область Царствия Божия. Вместе с тем, вопрос решался и церковно-иерархически чрез введе­ние личности царя в круг церковной иерархии в качестве харизматика. Казалось, что отно­шение между царем и епископатом и самое место царя в Церкви представляет собой неру­шимые ее устои, которые не могут измениться. Однако события показали ошибочность послед­него заключения : православная Церковь дваж­ды лишена была православного царя, сначала в падении Византии, а в настоящее время в

падении русского царства, и, в этом смысле возвращается к тому положению, в котором находилась в до-константиновскую эпоху (пра­вославные государи балканских государств, разумеется, не могут рассматриваться как вожди православного царства, которым была Византия и ее наследница Россия). Церковь существует ныне без Царя, и ее харизматическое положение, как и полнота ее даров, от этого не изменилась. Что же произошло ?

Дело в том, что превращение языческого государства в христианское оказалось совсем не таким легким и простым делом, как это мог­ло казаться. Легко было Миланским эдиктом превратить гонимую религию в терпимую, а затем и государственную, и даже облечь ее в государственные латы. Но само государство во всей своей жизни сверху до низу оставалось языческим, вскормленным римскою государст­венностью и восточным деспотизмом. Визан­тия в лице своих императоров делала чрезвы­чайные усилия сблизить законы гражданские и церковные, но и это было только начало долгого исторического пути, который прервался катастрофой. Подобное же было и в России. Древняя Русь имела много прекрасных и трогательных черт патриархального благопо­лучия, но, конечно, и здесь была такая глубо­кая прослойка натурального язычества, а в русской государственности — прусского и вме­сте азиатского деспотизма, что и здесь преж-

девременно было говорить о христианской го­сударственности. То был удел всего христиан­ского мира, и на востоке на западе, который восходил к христианству из первобытного варварства и языческой культуры : православ­ное царство Византийско-русское оказалось не в ином положении, чем и священная римская империя. То было лишь ознаменовательно-сим-волическое обозначение не того, что уже есть, но что должно быть, и явилось бы, конечно, тяжким заблуждением символ или мечту при­равнивать реальной действительности. Больше того, стало необходимо, чтобы это несоответст­вие было обличено историей. Символы сделали свое реальное дело в истории. Христианские цари были водителями ко Христу своих наро­дов дотоле, пока возможно было такое води­тельство. Однако время его миновало, потому что самой жизнью упразднена реальность того представительства церковного народа в лице Царя, на котором опиралась власть царя и в Церкви. А без такого представительства она стала фикцией, влекущей за собой самую тяжелую форму тираннии, — церковную, осу­ществляя гнет цезарепапизма. Народ стал жить непосредственной жизнью вне такого предста­вительства, и государство может быть о цер-ковляемо ныне не извне, но изнутри, не сверху, но снизу. Это приводит нас к той новой постановке вопроса об отношении Церкви и го­сударства, в котором застает нас новое время.

Здесь два вопроса : об отношении православия, во-первых, к царской власти и, во-вторых, вообще к государству.