Аннотация

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 

Жан Жак Руссо

Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми

 

Non in depravatis, sed in his quae bene secimdum naturam se habent, considerandum est quid sit naturale.

Aristot[eles]. Politic[a], lib. I, cap. II*.

ЖЕНЕВСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ1

СИЯТЕЛЬНЕЙШИЕ, ВЫСОКОЧТИМЫЕ

Я ВЛИЯТЕЛЬНЫЕ ГОСУДАРИ!

Будучи убежден, что лишь добродетельному граждани­ну подобает воздавать своему отечеству почести, которые оно могло бы открыто принять, я вот уже тридцать лет тружусь2, чтобы заслужить право принести вам публично дань уважения; теперь счастливый случай отчасти воспол­няет то, чего не смогли сделать мои усилия, и я счел, что мне позволено будет более сообразоваться с одушевляю­щим меня рвением, чем с правом, которое должно было бы дать мне на то достаточные полномочия. Так как я имел счастье родиться среди вас, то как могу я размыш­лять о равенстве между людьми, которое предуказано са­мой природою, и о неравенстве, которое установлено людь­ми3, не задумываясь над глубокой мудростью, с которою и то и другое, счастливо сочетаясь в этом Государстве, способствуют, наиболее приближающимся к естественному закону и наиболее благоприятным для общества образом, поддержанию общественного порядка и счастию частных лиц? Доискиваясь принципов, которые здравый смысл может внушить касательно устройства Правления, я был так поражен, когда увидел их все в действии в вашем Правлении, что даже если бы я и не родился в стенах ва­ших, я не смог бы, полагаю, не преподнести эту картину человеческого общества тому из всех народов, который, как мне кажется, пользуется самыми большими благами такого Правления и лучше всех других сумел предупре­дить возможные злоупотребления.

Если бы мне было дано избрать место моего рождения, я избрал бы общество, численность коего была бы ограни­чена5 объемом человеческих способностей, то есть возмож­ностью быть хорошо управляемым, общество, где каждый был бы на своем месте и потому никто не был бы вынужден передавать другим возложенные на него должностные обя­занности — Государство, где все частные лица знали бы друг друга, от взоров и суда народа не могли бы потому укрыться ни темные козни порока, ни скромность доброде­тели, и где эта приятная привычка видеть и знать друг друга делала бы любовь к отечеству скорее любовью к со­гражданам, чем к той или иной территории.

Я желал бы родиться в стране, где у суверена и у народа могли бы быть только одни и те же интересы, так, чтобы все движения машины были всегда направлены лишь к общему счастью; а так как это может произойти лишь в том случае, когда народ и суверен есть одно и то же лицо, то отсюда следует, что я желал бы родиться при Правле­нии демократическом, разумно умеренном.

Я бы хотел жить и умереть свободным, т. е. таким об­разом подчиненным законам, чтобы ни я сам, ни кто-либо другой не мог сбросить с себя их почетного ярма, этого спасительного и нетяжкого ярма, под которое самые гор­дые головы склоняются тем послушнее, что они не способ­ны склониться под какое-либо иное6.

Итак, я бы хотел, чтобы никто в Государстве не мог ставить себя выше Закона и чтобы никто извне не мог на­вязать никакого закона, который обязано было бы при­знать Государство. Ибо, каково бы ни было устройство Правления, если при нем найдется хоть один-единствен­ный человек, который не будет подчинен Закону, то все остальные неизбежно окажутся во власти этого последне-го(1); и если налицо один правитель, принадлежащий дан­ному народу, а другой — чуждый ему7, то как бы ни разде­лили они между собою власть, невозможно, чтобы и тому и другому оказывали должное повиновение и чтобы госу­дарство было управляемо должным образом.

Я никак не хотел бы жить в Республике, недавно обра­зовавшейся, как бы хороши ни были ее законы, из опасе­ния, что форма Правления, устроенная, быть может, ина­че, чем это требовалось бы в данный момент, не соответст­вовала бы новым гражданам или граждане не соответствовали бы новой форме Правления, и Государству грозили бы потрясения и гибель почти с самого его рождения. Ибо свобода подобна той грубой и сочной пище или тем благородным винам, которые хорошо питают и укрепляют людей сильных и к ним привыкших, но только отягоща­ют, обессиливают и опьяняют слабых и изнеженных, кото­рые к ним не приучены. Народы, уже привыкшие иметь повелителей, больше не в состоянии обходиться без них. Если они пытаются свергнуть иго, то еще больше удаляют­ся от свободы, так как принимают за свободу безудержную распущенность, которая ей противоположна; такие пере­вороты почти всегда отдают этих людей в руки соблазните­лей, которые только отягчают их цепи. Даже народ Рима, этот образец всех свободных народов, не был в состоянии управлять собою, когда вышел из-под гнета Тарквиниев8. Уже низко павший в рабстве и в позорных работах, кото­рые навалили на него Тарквинии, он представлял собою сначала лишь бессмысленную чернь; с ней нужно было обращаться бережно и управлять ею нужно было с вели­чайшею мудростью, чтобы, привыкая понемногу дышать благотворным воздухом свободы, эти души, обессиленные, или, вернее, огрубевшие под властью тирании, постепенно приобрели ту строгость нравов и ту мужественную гор­дость, которые превратили их, в конце концов, в самый достойный уважения из всех народов. Я постарался бы, следственно, найти себе отечество в счастливой и спокой­ной Республике, которой древность терялась бы, так ска­зать, во мраке времен, которая подвергалась бы лишь та­ким испытаниям, что способны были укрепить в ее жите­лях мужество и любовь к отечеству, и где граждане, издав­на привыкшие к мудрой независимости, были бы не толь­ко свободны, но и достойны свободы.

Я бы желал избрать себе отечество, чуждое, благодаря счастливой неспособности к ним, кровожадной страсти к завоеваниям и избавленное, благодаря еще более счастли­вому географическому положению, от страха стать само добычею другого Государства; вольный город, расположен­ный среди многих народов, из которых ни одному не было бы выгодно его захватить9; одним словом, Республику, которая никак не искушала бы честолюбия своих соседей и которая могла бы с основанием рассчитывать на их по­мощь в случае нужды. Отсюда следует, что в таком счастливом положении ей не приходилось бы опасаться ничего, кроме как самой себя; и если бы граждане ее упражнялись во владении оружием, то они делали бы это скорее для поддержания того воинственного пыла и той мужествен­ной гордости, которая так к лицу свободе и питает свободо­любие, чем из необходимости заботиться о самозащите.

Я попытался бы найти страну, где право законодатель­ства принадлежало бы всем гражданам, ибо кто может знать лучше самих граждан, при каких условиях подобает им жить совместно в одном и том же обществе? Но я не одобрил бы плебисцитов, подобных плебисцитам у рим­лян, когда руководители Государства и люди, наиболее заинтересованные в его сохранении, исключались из сове­щаний, от которых нередко зависело его спасение, и где в результате нелепой непоследовательности законов маги­страты были бы лишены тех прав, которыми пользовались простые граждане.

Я желал бы, напротив, закрыть дорогу своекорыстным и плохо понятным законопроектам и опасным нововведе­ниям, которые, в конце концов, погубили афинян, и чтобы поэтому не всякий имел возможность предлагать новые законы, когда и как ему заблагорассудится; чтобы право это принадлежало одним только магистратам10; чтобы са­ми магистраты пользовались им весьма осмотрительно; чтобы народ, со своей стороны, был столь же осторожен, когда он дает свое согласие на эти законы; чтобы обнародо­вание их могло происходить лишь с соблюдением такого рода процедуры, что прежде, чем государственное устрой­ство было бы поколеблено, у людей было бы время убе­диться, что именно великая древность законов и делает их священными и почитаемыми. Потому что народ уже скоро начинает презирать такие законы, которые на его глазах ежедневно меняются, и потому что, привыкнув пренебрегать старыми обычаями, люди часто вносят боль­шее зло, чтобы исправить меньшее.

И особенно я бежал бы, как неизбежно дурно управляе­мой, такой Республики, где народ, полагая, что он может обойтись без своих магистратов или что он может предо­ставить им лишь призрачную власть, неосмотрительно сохранил бы в своих руках управление гражданскими де­лами и осуществление своих собственных законов: таким должно было быть несовершенное устройство первых Правлений", вышедших непосредственно из естественного состояния, и в этом же заключался один их тех пороков, что погубили Афинскую Республику.

Но я избрал бы такую Республику, где частные лица, довольствуясь тем, что утверждали бы законы сообща и по представлению правителей разрешали бы наиболее важ­ные общественные дела, учредили бы пользующиеся ува­жением органы управления, тщательно разграничили бы отдельные ведомства, избирали бы из года в год наиболее способных и наиболее неподкупных из своих сограждан, чтобы отправлять правосудие и править государством; и где добродетели магистратов свидетельствовали бы, таким образом, о мудрости народа, — и первые, и вторые глубоко почитали бы друг друга. Так что, если бы когда-нибудь пагубные недоразумения нарушили общественное согла­сие12, то эти времена ослепления и ошибок были бы отме­чены проявлением сдержанности, взаимного уважения и общего преклонения перед законами: это и есть предвестие и залог искреннего и вечного внутреннего мира.

Таковы суть, сиятельнейшие, высокочтимые и владе­тельные государи, те преимущества, которые я желал бы найти в отечестве, которое я бы себе избрал. А если бы Провидение присоединило к этому еще и прелестное местоположение, умеренный климат, плодородную почву и вид самый восхитительный из существующих под небе­сами, то для полноты моего счастья я желал бы лишь пользоваться всеми этими благами на лоне этого счастли­вого отечества, мирно живя в приятном общении с моими согражданами, проявляя по отношению к ним и по их примеру гуманность, дружбу и все добродетели и оставив о себе хорошую память как о добродетельном человеке и о честном и доблестном патриоте.

Если бы, менее счастливый или слишком поздно умуд­ренный, я бы оказался вынужден в иных краях кончать отягченную болезнями угасающую жизнь, сожалея о покое и мире, которых лишила меня неблагоразумная юность, я бы, по меньшей мере, питал в своей душе те же чувства, которым не мог бы дать исхода в моей стране, и, проник­нувшись нежною и бескорыстною любовью к далеким мо­им согражданам, я обратил бы к ним из глубины души моей такую, приблизительно, речь:

«Дорогие мои сограждане, или, скорее, братья мои, потому что узы крови, как и законы, связывают нас почти всех. Мне отрадно, что я не могу думать о вас, не думая

одновременно о всех благах, которыми вы пользуетесь и цену которым, быть может, никто не знает лучше, чем я, который их потерял. Чем больше размыщляю я о вашем политическом и гражданском положении, тем меньше мо­гу я себе представить, что может быть в природе лучшее положение дел человеческих. При всех иных формах Правления, когда речь заходит о том, чтобы обеспечить наибольшее благо Государства, все ограничивается посто­янно одними проектами, или, самое большее, только воз­можностями. Что же до вас, то ваше счастье вполне созда­но, остается им пользоваться, и для того, чтобы стать со­вершенно счастливыми, вам нужно лишь уметь довольст­воваться своим счастьем. Ваш суверенитет, приобретен­ный или отвоеванный острием шпаги и оберегаемый в те­чение двух веков вашею доблестью и мудростью, наконец, полностью и повсеместно признан. Ваше государственное устройство превосходно, оно продиктовано возвышенней-шим разумом и гарантируется дружественными и уважае­мыми державами; ваше Государство мирно: ни войн, ни завоевателей не приходится вам бояться; нет у вас других повелителей, кроме как мудрые законы, вами составлен­ные, приводимые во исполнение неподкупными магистра­тами, вами избранными. Вы не столь богаты, чтобы обесси­леть от изнеженности и утерять в суетных наслаждениях вкус к истинному счастью и подлинным добродетелям, и не столь бедны, чтобы нуждаться в помощи извне, чтобы восполнить то, чего не обеспечивает вам ваш прилежный труд. И вам почти ничего не стоит сохранять эту драгоцен­ную свободу, которую у великих наций поддерживают лишь с помощью непомерных налогов.

Пусть же существует вечно, на счастье своим гражда­нам и в пример народам, Республика эта, столь мудро и столь счастливо устроенная! Вот единственный обет, кото­рый вам остается провозгласить, и единственная забота ваша. От вас самих зависит отныне не создать свое счас­тье, — ваши предки избавили вас от этого труда, — но упрочить его, мудро им пользуясь. От вашего постоянного единения, от вашего повиновения законам, от вашего ува­жения к служителям их зависит ваше благополучие. Если остаются средь вас малейшие зачатки злобы и недоверия, спешите их уничтожить как пагубные всходы, из которых взойдут рано или поздно ваши несчастия и гибель государства. Я призываю вас всех заглянуть в глубину своей души и прислушаться к тайному голосу своей совести. Знает ли кто-нибудь из вас во всей вселенной корпорацию более просвещенную и более достойную уважения, чем корпора­ция вашей магистратуры. Разве все ее члены не подают вам пример умеренности, простоты нравов и самого ис­креннего согласия? Даруйте же безоговорочно столь муд­рым руководителям то спасительное доверие, которым разум обязан добродетели; помните, что они вами избраны, что они оправдывают это избрание и что почести, поло­женные тем, кого облекли вы высокими должностями, неизбежно передаются и вам самим. Нет среди вас ни одно­го человека столь мало просвещенного, чтобы не знать, что там, где прекращается власть законов и сила защитни­ков их, там не может быть ни для кого ни безопасности, ни свободы. Что же требуется от вас, кроме как исполнять с надлежащим доверием то, что вы все равно обязаны бы­ли бы исполнить, следуя своим подлинным интересам, долгу и во имя разума. Пусть преступное и пагубное без­различие к сохранению государственного устройства ни­когда не побудит вас пренебречь мудрыми мнениями наи­более просвещенных и наиболее ревностных среди вас; но пусть справедливость, умеренность и более всего уваже­ния достойная твердость продолжают управлять всеми вашими поступками и в вас являть всему миру пример народа гордого и скромного, столь же ревнивого к своей славе, как и к своей свободе. Особенно остерегайтесь — и это будет мой последний совет — внимать когда-либо зло­вещим кривотолкам и ядовитым речам13, коих тайные мотивы часто более опасны, чем те действия, которые они имеют своею целью. Весь дом просыпается и приходит в тревогу, едва раздастся голос доброго и верного сторожа, который лает только при приближении воров; но всем ненавистна назойливость этих шумливых животных, кото­рые беспрестанно нарушают общественный покой и чьих постоянных и неуместных предупреждений даже не слыш­но тогда, когда они нужны».

И ВЫ, СИЯТЕЛЬНЕЙШИЕ И ВЫСОКОЧТИМЫЕ ГОСУДАРИ, ВЫ,

достойные и уважаемые магистраты свободного народа, позвольте мне принести вам лично дань моего уважения и почтения. Если есть в мире положение, способное про­славить тех, которые его занимают, то это, безусловно,

то положение, которое доставляют таланты и добродетель, положение, которого вы сделались достойны и до которого возвысили вас ваши сограждане. Их собственные достоин­ства придают новый блеск вашим и, потому что вы избра­ны людьми, способными управлять другими, для того, чтобы управлять ими самими, я нахожу, что вы стойте настолько же выше других магистратов, насколько свобод­ный народ, и особенно тот народ, руководить которым вы имеете честь, стоит по своей просвещенности и по разу­му своему выше черни других государств.

Да будет мне позволено привести пример, о котором должна была бы остаться более прочная память и который всегда будет жить в моем сердце. Я не могу вспомнить, не испытывая сладчайшего волнения, о добродетельном гражданине14, которому я обязан появлением на свет и кто часто в детстве беседовал со мною о том уважении, которое вам надлежит оказывать. Я вижу его еще, живу­щего трудом рук своих и питающего душу свою возвышен-нейшими истинами. Я вижу книги Тацита, Плутарха и Гроция15, перед ним лежащие, вперемешку с его рабочими инструментами. Я вижу подле него любимого его сына, внимающего со слишком малою пользой нежным наставле­ниям лучшего из отцов. Но если заблуждения безрассуд­ной юности и заставили меня в течение некоторого време­ни забыть столь мудрые уроки, мне все же досталось сча­стье испытать на себе в конце концов, что как бы сильна ни была склонность к пороку, трудно ожидать, чтобы пло­ды воспитания, в которое вложена часть души, погибли навсегда.

Таковы суть, сиятельнейшие и высокочтимые госуда­ри, граждане и даже простые обитатели18, рожденные в государстве, которым Вы управляете; таковы эти опытные и толковые люди, о которых под именем рабочих и народа у других наций существуют столь низкие и столь ложные представления. Мой отец — я с радостью признаю это — совсем не выделялся среди своих сограждан: он был подо­бен им всем; и каков бы он ни был, нет ни одного места, где не искали бы его общества и не поддерживали с ним отношений, и притом даже с пользою для себя, самые до­стойные люди. Мне не подобает и, слава богу, нет необхо­димости говорить вам о почтении, коего могут ждать от вас люди такого закала, равные вам как по воспитанию,

так и по естественному праву и праву рождения, но поста­вившие себя ниже вас по собственной воле вследствие ва­ших достоинств, которым они должны были оказать и оказали предпочтение, и за которое вы, в свою очередь, обязаны им некоторого рода признательностью. Я замечаю с живым удовлетворением, какою кротостью и снисходи­тельностью смягчаете вы суровость, подобающую служите­лям законов; сколь щедро воздаете вы им уважением и проявлениями внимания за то повиновение и почтение, которым они вам обязаны: поведение это, исполненное справедливости и мудрости, способно все более и более изглаживать память о тех злосчастных событиях17, о кото­рых нужно забыть, чтобы никогда более не увидеть их снова; поведение это тем более основательно, что этот спра­ведливый и великодушный народ превращает долг свой в удовольствие, что ему от природы нравится почитать вас и что наиболее горячо отстаивающие свои права наибо­лее склонны уважать ваши.

Не должно казаться удивительным, что руководители гражданского общества любят его славу и счастье; но бо­лее, чем удивительно, для спокойствия людей, когда те, кто смотрит на себя как на магистратов или скорее как на повелителей более священной и более возвышенной отчизны, проявляют любовь к земной отчизне, что их кор­мит18. Как отрадно мне, что я могу сделать столь редкое исключение в нашу пользу и поставить в ряды наших лучших граждан этих ревностных хранителей утвержден­ных законами священных догм, этих почтенных пастырей душ, живое и сладостное красноречие которых тем лучше утверждает и наших сердцах заповеди Евангелия, что они всегда начинают с того, что выполняют их сами. Всем из­вестно, с каким успехом совершенствуется в Женеве высо­кое искусство проповедничества. Но так как люди слиш­ком привыкли видеть, что говорят одно, а делают другое, то лишь немногие знают до какой степени царят в корпо­рации наших священнослужителей дух христианства, свя­тость нравов, строгость к самому себе и мягкость по отно­шению к другим. Быть может одному только городу — Женеве — подобает явить миру назидательный образец столь совершенного единения в рядах общества богословов и литераторов19; и на их признанной мудрости и умерен­ности, на их рвении к процветанию государства я и осно-

вываю в значительной степени надежду на вечное его спо­койствие; и я отмечаю с удовольствием, смешанным с удивлением и почтением, какое содрогание вызывают у них принципы тех варваров, что считаются священными20, коих не один пример дает нам история и которые для за­щиты так называемых божьих прав, т. е. своих интересов, проливали человеческую кровь тем щедрее, что их собст­венная, как они льстили себя надеждой, всегда должна щадиться.

Могу ли я забыть о той драгоценной половине Республи­ки, которая составляет счастье другой и коей кротость и мудрость поддерживают в ней мир и добрые нравы. Любез­ные и добродетельные гражданки, вашему полу всегда будет суждено управлять нашим. Сколь радостно, если ваша целомудренная власть, проявляемая только в супру­жеском союзе, дает себя чувствовать лишь во славу госу­дарства и всеобщего счастья! Именно так повелевали жен­щины в Спарте и так именно достойны вы повелевать в Женеве. Какой варвар-мужчина может противиться голо­су чести и разума в устах нежной супруги? и кто не про­никнется презрением к бесполезной роскоши при виде вашего простого и скромного наряда, которому ваши лич­ные достоинства придают такой блеск, что этот наряд уже кажется самым счастливым дополнением к вашей красоте? Именно вам надлежит поддерживать всегда вашею любез­ной и невинной властью и вашим тонким умом любовь к законам в Государстве и согласие между гражданами, объ­единять посредством счастливых браков враждующие се­мьи и более всего исправлять убедительною кротостью ваших наставлений и скромным изяществом вашей беседы дурные манеры, которые наша молодежь усваивает в иных краях, откуда вместо стольких полезных вещей, что могли бы пойти им впрок, наши молодые люди приносят с собой, наряду с ребячливым тоном и смешными замашками, за­имствованными у падших женщин, лишь преклонение перед уж не знаю какими так называемыми идеалами, внешне скрашивающими рабское состояние, перед идеала­ми, которые никогда не заменят священной свободы. Будь­те же всегда тем, что вы есть, — целомудренными храни­тельницами нравов и нежных уз мира; и продолжайте отстаивать по всякому случаю права сердца и природы на пользу долгу и добродетели.

Я хочу думать, что не буду опровергнут фактами, когда основываю на подобных залогах свою надежду на общее счастье граждан и славу Республики. Я признаю, что, об­ладая всеми этими преимуществами, Республика не будет бчистать тем блеском, который ослепляет большинство глаз и детская и пагубная страсть к которому — самый смертельный враг и счастья, и свободы. Пусть развращен­ная молодежь ищет в иных краях легких удовольствий и затем долгого раскаяния; пусть так называемые люди со вкусом в иных местах восхищаются великолепием двор­цов, красотою экипажей, изысканностью меблировки, пышностью зрелищ и всеми утонченностями изнеженнос­ти и роскоши. В Женеве можно увидеть только людей; но ведь и такое зрелище, конечно, имеет свою цену, и те, кто ищут его, конечно же, стоят более, чем поклонники всего остального.

Соблаговолите, сиятельнейшие, высокочтимые и вла­детельные государи, все с одинаковою добротою, принять почтительные свидетельства того, как мне дорого ваше общее благополучие. Если оказался я столь несчастен, что повинен в несколько нескромной восторженности в этом живом излиянии моей души, то умоляю вас простить мне эту восторженность, видя в ней только нежную привязан­ность истинного патриота и пылкое и законное рвение че­ловека, который не знает для себя большего счастья как видеть вас всех счастливыми.

С глубочайшим почтением,

СИЯТЕЛЬНЕЙШИЕ, -

ВЫСОКОЧТИМЫЕ И ВЛАДЕТЕЛЬНЫЕ ГОСУДАРИ,

ваш нижайший и покорнейший слуга и согражданин Жан Жак Руссо.

Шамбери, 12 июня 1754 г.