ПРЕДИСЛОВИЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 

Наиболее полезным и наименее продвинувшимся из всех знаний21 человеческих мне представляется знание че-ловека(П); и я осмеливаюсь утверждать, что одна надпись дельфийского храма22 содержала в себе наставление более важное и более глубокое, чем все толстые книги моралис­тов. Поэтому я смотрю на предмет этого рассуждения как на один из самых интересных вопросов, которые может выдвинуть для обсуждения философия, и, к несчастию для нас, как на один из самых щекотливых вопросов, которые могли бы разрешить философы, ибо как познать источник неравенства между людьми, если не начать с познания их самих? и как удастся человеку увидеть себя таким, каким создала его природа, через все те изменения, которые должна была произвести в его изначальной организации последовательная смена времен и вещей, и отделить то, что было ему присуще с самого начала, от того, что обстоя­тельства и развитие прибавили к первозданному его со­стоянию или изменили в нем? Подобно статуе Главка23, которую время, море и бури настолько обезобразили, что она походила не столько на бога, сколько на дикого зверя, душа человеческая, извращающаяся в обществе в силу ты­сячи причин, беспрестанно вновь возобновляющихся, вследствие приобретения множества знаний и заблужде­ний, изменений в телосложении и постоянного столкнове­ния страстей, переменила, так сказать, свою внешность почти что до неузнаваемости, и мы находим теперь в ней вместо существа, действующего всегда по определенным и неизменным принципам, вместо той небесной и величе­ственной простоты, которую запечатлел в ней ее творец, лишь безобразное противоречие между страстью, полагаю­щей, что она рассуждает, и разумом в бреду.

Еще более жестоко то, что все успехи человеческого рода беспрестанно отдаляют его от первозданного его со­стояния, и, следовательно, чем более накапливаем мы новых знаний, тем более отнимаем мы у себя средств приоб­рести самое важное из всех; так что, по мере того, как мы углубляемся в изучение человека, мы, в известном смысле, утрачиваем способность его познать.

Нетрудно видеть, что именно в этих последовательных изменениях природы человека и следует искать первые истоки различий между людьми, которые, по общему мне­нию, были так же равны между собою, как равны были животные каждого вида, прежде чем различные физичес­кие причины вызвали среди некоторых видов образование отмечаемых нами теперь в них разновидностей. В самом деле, было бы непостижимо, если бы все эти изменения, чем бы они ни были вызваны, сразу же и одинаковым об­разом переиначили всех индивидуумов этого вида; однако тогда как одни стали совершеннее или выродились и при­обрели различные новые качества, хорошие или дурные, которые не были присущи их природе, другие дольше ос­тавались в первозданном своем состоянии. И таков был между людьми первый источник неравенства, который легче показать, таким образом, в общей форме, чем с точ­ностью указать его истинные причины.

Пусть же мои читатели не думают, что я осмеливаюсь льстить себя надеждою, будто увидел я то, что увидеть мне кажется столь трудным. Я начал несколько рассужде­ний, я решился высказать несколько предположений не столько в надежде разрешить этот вопрос, сколько с наме­рением придать ему ясность и привести его в истинный вид. Другие легко пойдут дальше по этому же пути, но никому не будет легко достигнуть предела, ибо это нелег­кое предприятие — выделить то, что врождено и что ис­кусственно в теперешней природе человека, и вполне по­знать состояние, которое более не существует, которое быть может никогда не существовало24, которое, вероятно, не будет никогда существовать и о котором нужно все же иметь правильное представление, чтобы как следует су­дить о нынешнем нашем состоянии. Даже больше, чем думают, потребуется твердости духа тому, кто возьмется точно определить, какие предосторожности принять, что­бы произвести серьезные наблюдения по этому предмету, и верное решение следующей задачи не кажется мне недо­стойным Аристотелей и Плиниев нашего века25: Какие будут необходимы опыты, чтобы удалось познать есте­ственного человека? и каковы средства, которые позволят проделать эти опыты в обществе? Далекий от мыс­ли, что я мог бы взяться за решение этой задачи, я пола­гаю, что достаточно продумал этот вопрос, чтобы осме­литься ответить уже сейчас: и величайшим философам не зазорно будет руководить этими опытами и могущест­веннейшим государям их предпринимать, так как вряд ли было бы разумно ожидать, что придет само собою такое стечение обстоятельств и такое неуклонное, или, скорее, такое последовательное развитие наших знаний, да еще в сочетании с необходимой с обеих сторон доброй волей, которое одно только позволило бы достичь успеха.

Эти исследования, которые так трудно провести и о которых так мало думали до сей поры, дают все же единст­венное остающееся у нас средство устранить множество затруднений на пути к познанию действительных основ человеческого общества. Это именно незнание человечес­кой природы и покрывает такою туманностью и мраком истинное определение естественного права: ибо идея пра­ва, говорит г-н Бурламаки26, и еще более идея естественно­го права, это, очевидно, идеи, относящиеся к природе че­ловека. Таким образом, из этой самой природы челове­ка, — продолжает он, — и его организации, и его состоя­ния и следует выводить принципы этой науки.

Не без удивления и не без стыда замечаешь, как мало согласия царит по этому важному вопросу между различ­ными авторами, которые им занимались. Среди самых серьезных писателей едва ли найдутся двое, которые име­ли бы на этот счет одинаковое мнение. Не говоря уже о философах древности, как будто задававшихся целью про­тиворечить друг другу в самых основных принципах, рим­ские юристы подчиняют, без разбора, человека и всех дру­гих животных одному и тому же естественному закону, потому что они разумеют под этим понятием скорее тот закон, который природа устанавливает для самой себя, чем тот, который она предписывает человеку; или же ско­рее из-за особого значения, придаваемого этими юристами слову закон, которое они, как будто, берут в этом случае лишь для выражения общих отношений, устанавливаемых природой между всеми живыми существами для их общего сохранения27. Люди новых времен, признающие под име­нем закона лишь правило, предписываемое существу нрав­ственному, т. е. разумному, свободному и рассматриваемо­му в его отношениях с другими существами, ограничива-

следовательно, область применения естественного за-она одним-единственным животным, одаренным разу­мом т. е. человеком; но, определяя закон этот каждый по-своему, все они основывают его на столь метафизичес­ких принципах, что даже среди нас очень немногие в со­стоянии понять эти принципы, не говоря уже о возможнос­ти самим их обнаружить. Так что все определения этих ученых мужей, всегда, к тому же, противоречивые, согла­суются только в том, что невозможно понять естественный закон и, следовательно, повиноваться ему, не будучи весь­ма великим мастером рассуждать и глубоким метафизи­ком, а это непременно означает, что люди должны были использовать для установления общества такие познания, которые даются только с большим трудом и лишь очень немногим людям уже в самом этом обществе28.

Раз мы так мало знаем природу и так неодинаково по­нимаем смысл слова закон, то очень трудно будет прийти к соглашению относительно верного определения естеств­енного закона. К тому же, все определения, которые нахо­дим мы в книгах, имеют помимо того недостатка, что они вовсе не единообразны, еще и тот, что они выводятся из множества знаний, которыми люди не обладают от при­роды, и из преимуществ, представление о которых можно получить только по выходе из естественного состояния. Начинают с того, что изыскивают правила, относительно которых, для общей пользы, людям было бы хорошо согла­ситься между собою, а затем собранию этих правил дают название естественный закон, ссылаясь только на благо, которое, как они полагают, произойдет от повсеместного применения этих правил. Вот, поистине, слишком удоб­ный способ давать определения и объяснять природу ве­щей с помощью соглашений, допускаемых почти произ­вольно.

Но до тех пор, пока мы совершенно не знаем естествен­ного человека, тщетно будем мы пытаться определить за­кон, им полученный, или тот закон, который лучше всего соответствует его природе. Мы можем вполне ясно сказать относительно этого закона только вот что: чтобы он был законом, нужно не только, чтобы воля того, на кого он налагает обязательство, могла сознательно ему подчинить­ся, но, кроме того, чтобы он был естественным, нужно, чтобы он говорил голосом самой природы. 3*

Отложив потому в сторону все научные книги, которые учат нас видеть людей такими, какими они себя сделали, и размышляя о первых и простейших действиях челове­ческой души29, я полагаю, что вижу в ней два начала, пред­шествующие разуму; из них одно горячо заинтересовывает нас в нашем собственном благосостоянии и самосохране­нии, а другое внушает нам естественное отвращение при виде гибели или страданий всякого чувствующего сущест­ва и главным образом нам подобных. Из взаимодействия и того сочетания, которое может создать из этих двух на­чал наш ум, без того, чтобы было необходимо добавлять сюда еще свойство общежительности30, — и могут, как мне кажется, вытекать все принципы естественного права; принципы, которые разум затем вынужден вновь возво­дить на иные основания, когда, в результате последова­тельных успехов в своем развитии, он, в конце концов, подавляет природу.

Таким образом вовсе не обязательно делать из человека философа прежде, чем делать из него человека31. Его обя­занности по отношению к другим не диктуются исключи­тельно запоздалыми уроками мудрости; и пока не будет он противиться внутреннему влечению к состраданию, он никогда не причинит зла ни другому человеку, ни какому бы то ни было чувствующему существу, исключая тот слу­чай, когда дело идет о его существовании, и он уже вполне закономерно обязан оказать предпочтение себе самому. Таким образом мы покончим и с давнишними спорами о причастности животных к естественному закону, ибо ясно, что, будучи лишены знаний и свободы, они не могут при­знавать этот закон; но так как они имеют с нашей приро­дою нечто общее, поскольку и они одарены способностью чувствовать, то можно считать, что они также должны быть причастны естественному праву и что на человеке лежат по отношению к ним некоторого рода обязанности. В самом деле, получается, что если я обязан не причинять никакого зла мне подобному, то не столько потому, что он есть существо мыслящее, сколько потому, что он есть существо чувствующее: это качество, общее и животному и человеку, должно, по меньшей мере, давать первому из них право не подвергаться напрасно мучениям по вине другого32.

Это именно изучение первобытного человека, подлин­ных его потребностей и главных основ его понимания свообязанностей есть также единственное верное средство устранения тех бесчисленных трудностей, которые возникают перед нами при разрешении вопроса о проис­хождении неравенства в положении личностей33, об истин­ных основаниях Политического организма, о взаимных правах его членов и в отношении множества других подоб­ных вопросов, столь лее важных, как и мало освещенных. Если обратить на человеческое общество взгляд спокой­ный и беспристрастный, то оно явит нам сначала, как будто, только насилие людей могущественных и угнетение слабых: ум восстает против жестокости первых; мы склон­ны оплакивать слепоту вторых. И так как ничего нет среди людей менее постоянного, чем эти внешние отношения, чаще порождаемые случаем, чем мудростью, и именуемые слабостью или могуществом, богатством или бедностью, то человеческие установления кажутся с первого взгляда возведенными на кучах зыбучего песка. Только присмот­ревшись к ним поближе, только убрав пыль и песок, окру­жающие здание, замечаешь незыблемое основание, на ко­тором оно воздвигнуто, и научаешься видеть его устои. Итак, без серьезного изучения человека, его естественных способностей и их последовательного развития мы никогда не сможем провести этих различий и отделить, в настоя­щем устройстве вещей, то, что создано божественной во­лей34, от того, что хотело бы себе приписать человеческое искусство. Политические и моральные исследования, ко­торые влечет за собой важный вопрос, мною рассматривае­мый, полезны, таким образом, всесторонне, а предположи­тельная история Правлений будет для человека поучитель­ным уроком во всех отношениях. Когда подумаешь о том, во что бы мы превратились, будучи предоставлены самим себе, как не благословлять того, чья благодетельная рука, исправляя наши установления и делая их незыблемыми, пРеДУпредила беспорядки и создала наше счастье теми средствами, которые, казалось, должны были довершить наши бедствия.

Quern te Deus esse

Jussit, et humana qua parte locatus es in re,

Disce*.

Кем быть тебе Бог

Повелел и что сделано здесь человеком, Поведай (лат.). Перси и35. Сатиры, III, 71.

Я добавил к этому произведению некоторые примеча­ния, сообразно моей несколько беспечной привычке рабо­тать урывками. Примечания эти подчас настолько откло­няются от моей темы, что незачем читать их одновременно с текстом. Поэтому я перенес их к концу Рассуждения, в котором я пытался, насколько мог, следовать наиболее прямым путем. Те, кому достанет решимости вновь при­няться за чтение, могут, развлечения ради, еще раз поша­рить в поискать добычи и попытаться просмотреть эти примечания; беда будет невелика, если остальные не про­чтут их вовсе.