Проблема самоидентификации

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 

«Новое самостояние» существенно отличается от традиционного: его субъект уже не исполнитель заданных извне социальных ролей на манер витгенштейновских «языковых игр», а особое «рефлексивное Я», вынужденное «приватизировать» собственную биографию в мире деприватизированной частной жизни. В такой «приватизации» возникают и начинают работу новые механизмы самоидентификации, уже слабее связанные с идеей преемственности этапов и статусов, содержащихся в прошлом опыте. Необходимость воспроизведения в поведенческих стратегиях прошлого опыта сводится к минимуму. Здесь и возникают условия для разрушения «нового трибализма», для толчка в сторону открытости.

Казалось бы, эти условия, помноженные на катастрофическую скорость нарастания изменений, сложились и в России. В самом деле, за исторически кратчайший период рухнула система соотнесения, значительно расширился спектр социальных практик, радикально потрясена ценностная шкала, нарушены принципы групповой и стратовой идентификации. Экспертные рекомендации (вспомним выборы в Думу 1993 года, выборы мэра Санкт-Петербурга и т.д.) с завидным постоянством не оправдываются. Программы, начинаяя с президентского «Указа № 1», не работают. Здесь-то и должно начаться «великое восстановление самостояния», формирование открытого общества и, как инструмента его осуществления, сильного гражданского общества, способного защитить права личности на самостояние. Казалось бы в современной России личность, как у Сартра, «обречена на свободу». Но столь ли однозначен ответ на эти вызовы времени?

Движение к открытому обществу и, соответственно, к установлению определенных взаимоотношений между государством и сформированным гражданским обществом связывают с последовательным реформированием политических, экономических, правовых и других социальных институтов. Подобный взгляд имеет достаточно веские основания. В большей части европейских стран, США, Японии становление гражданского общества, его существование и реформирование было институционально оформлено. Сами риски стали основным принципом деятельности многообразных институтов, чья функция состоит в аккумуляции, регуляции и мониторинге рисков (биржи, банки, страховые компании, экспертные органы и т.д.). Однако складывание таких институтов, их развитие — особенность истории этих стран. Россия в ХХ веке, уже однажды получив толчок к открытости (октябрьская революция), избрала другую адаптационную стратегию. Ее же (стратегию) демонстрирует и Германия 1930-х годов и ряд других государств в ХХ веке.

Ссылка на отсутствие в России традиций гражданского общества и личной свободы здесь малоубедительна. Считается, что если в обществе не возникает определенного социального образования, значит оно просто невостребовано. Представляется, что дело здесь в ином. При всей катастрофичности европейской истории Нового времени в ее ходе не подвергался деструкции важнейший компонент социального: самоидентификация личности и связанное с ней ощущение социального пространства как некоторой целостности. Не случайно и сама социология была прежде всего учением о социальном порядке.

В этом случае приспособление к новациям может идти путем создания соответствующих институтов.

Поскольку сохранена идентификация, поскольку есть Я, Другой и само пространство социальных институтов, то появляется возможность осуществить коммуникацию по поводу этих институтов, реформировать их. Целостность общества дает возможность для общения в рамках, если не одной, то сопоставимых систем кодов и ценностей.

Иначе обстоит дело при кризисе, затронувшем основу социального — самоидентификацию личности и возможность осуществлять социальную коммуникацию. Именно таков современный российский кризис.