13

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

Далее, тот, кто хочет заниматься историей искусства, пусть даже с чисто эмпирической позиции, должен обладать способностью «понимать» сущность художест­венного творчества, а это, разумеется, невозможно без способности эстетического суждения, следовательно, без способности оценки. Все сказанное здесь относится, конечно, в равной степени и к специалисту по полити­ческой истории, к историку литературы, религии или философии, ни в коей мере не затрагивая, впрочем, логической природы исторического исследования.

Однако речь об этом пойдет ниже. Здесь мы рассмат­риваем только один вопрос: в каком смысле вне эстети­ческой оценки можно говорить в истории искусства о

 «прогрессе». Мы убедились в том, что данное понятие имеет техническое и рациональное значение, которое распространяется на средства осуществления художест­венного замысла и может быть очень важным именно в рамках эмпирической истории искусства. Мы подошли к тому, чтобы рассмотреть понятие «рационального» прогресса в собственной его сфере и показать, насколько оно эмпирично или неэмпирично по своему характеру. Ибо все предыдущее относится лишь к частному случаю универсального явления.

То, как Виндельбанд (см. «История философии», 4-е изд., §2, с. 8] ограничивает свою тему (определяя ее как «процесс, в котором в научных понятиях выраже­но мировоззрение европейцев»), обусловливает примене­ние им в его блестящей, по моему мнению, прагматике специфического понятия «прогресса», предполагаемого этим отнесением к ценности культуры (выводы из ко­торого сделаны на с. 15, 16 его труда): с одной стороны, это понятие ни в коей мере не является само собой разумеющимся для каждой «истории» философии; с другой стороны, оно может быть положено в основу аналогичного отнесения к ценностям не только в истории философии и не только в истории какой-либо другой науки, но — иначе, чем полагает Виндельбанд [см. там же, с. 7],—в любом историческом исследовании вообще. Между тем ниже речь будет идти только о тех рацио­нальных понятиях «прогресса», которые играют опреде­ленную роль в наших социологических и экономичес­ких дисциплинах. Общественная и хозяйственная жизнь Европы и Америки «рационализирована» специфическим образом и в специфическом смысле. Поэтому одна из основных задач наших наук — объяснить эту рацио­нализацию и разработать соответствующие ей понятия. При этом вновь встает затронутая нами в связи с исто­рией искусства, но оставленная открытой проблема: что, собственно говоря, имеется в виду, когда речь идет о «рациональном» прогрессе.

Здесь  повторяется  отождествление  «прогресса», во-первых, просто с ростом «дифференциации», во-вто­рых, с ростом технической рациональности средств и, в-третьих, с ростом ценности. Прежде всего следует ука­зать на то, что субъективно «рациональное» поведение и рационально «правильные», то есть применяющиеся объективно правильно, соответствующие научным дан-

ным, действия — совсем не одно и то же. Субъективно рациональное поведение означает лишь одно, а именно что субъективное намерение планомерно ориентировано на средства, которые считаются правильными для осу-.ществления намеченной цели. Следовательно, рост субъективной рационализации поведения совсем не обя­зательно являет собой объективно «прогресс» в сторону рационально «правильных» действий. Магия, например, «рационализировалась» так же систематически, как физика. Первая «рациональная» по своим намерениям терапия почти повсеместно привела к пренебрежению лечением эмпирически установленных симптомов про­веренными травами и настоями и к попыткам устранить (предположительно) «подлинную» (то есть магическую, демоническую) «причину» болезни. Формально эта тера­пия в смысле большей рационализации своей структуры ничем не отличалась от ряда важнейших достижений в современной терапии. Однако мы же не оценим эту магическую терапию жрецов как «прогресс» в сторону «правильных» действий по сравнению с упомянутыми эмпирическими средствами. С другой стороны, совсем не всегда «прогресс» в применении «правильных» средств достигается благодаря «продвижению» в первом субъек­тивно рациональном смысле. Если субъективно движущее­ся вперед, более рациональное поведение ведет к объектив­но более «целесообразным» действиям, то это лишь одна из многих возможностей, и вероятность такого процесса может быть самой различной по своей степени. В том случае, когда верно положение, согласно которому меро­приятие х является средством (будем условно считать его единственным) для получения результата у (это вопрос эмпирический, просто перевернутое положение каузальной связи: у следует из х), и это положение со­знательно применяется людьми для ориентации их дей­ствий на результат у (что тоже можно установить эмпи­рически), тогда их действия ориентированы «технически правильно». Если человеческие действия (любого рода) в каком-либо одном пункте в этом смысле технически «более правильно» ориентированы, чем раньше, то можно говорить о «техническом прогрессе». Обстоит ли дело именно так — эго (конечно, при наличии абсолютно однозначной цели) действительно входит в задачу эмпирической науки и может быть решено ее средствами, то есть может быть эмпирически установлено.

Следовательно, в этом смысле (повторяем при одно­значной цели) существуют однозначно устанавливаемые понятия «технической» правильности и «технического» прогресса применяемых средств (причем «технику» мы понимаем здесь в самом широком смысле слова как рациональное поведение вообще, во всех областях — в том числе в политической, социальной, педагоги­ческой, в пропагандистском манипулировании людьми и господстве над ними). Можно, например (чтобы не вы­ходить за пределы близких нам вопросов), приближенно однозначно говорить о «прогрессе» в специальной обла­сти, обычно именуемой просто «техникой», а также в области торговой техники или техники судопроизводства, если при этом в качестве отправной точки принят одно­значно определенный статус конкретного образования. Но только приближенно: ведь известно, что отдельные технически рациональные принципы вступают друг с другом в конфликты, устранить которые можно только посредством компромисса между сторонниками конкрет­ных интересов, но отнюдь не «объективно». Можно установить и «экономический» прогресс в области срав­нительно оптимального удовлетворения потребностей при данном наличии средств, если исходить из дан­ных потребностей при условии, что все эти потребности как таковые и оценка их субъективных рангов не подлежат критике, и если, наконец, сверх того твердо установлен характер экономики (также при условии, что, например, интересы, связанные со сроком, гарантированностью и эффективностью такого удовлет­ворения потребностей, в свою очередь могут вступать — и вступают—в конфликт). Но установить это можно только при таких условиях и ограничениях.

Из данного положения пытались сделать вывод о воз­можности однозначных чисто экономических оценок. Ха­рактерным примером может служить приведенный в свое время профессором Лифманом классический слу­чай преднамеренного уничтожения в интересах произ­водителей нерентабельных товаров, цена которых ока­залась ниже их себестоимости. Такое действие следует якобы также объективно расценивать как «правильную» в «народнохозяйственном» смысле меру. Однако эта и любая другая интерпретация такого рода (что нам здесь важно указать) принимает в качестве само собой разумеющихся ряд предпосылок, которых в действительности нет. Во-первых, что интерес индивида не только фактически часто продолжает действовать и после его смерти, но должен раз и навсегда приниматься в ка­честве сохраняющего свое значение фактора. Без подоб­ного перемещения из сферы «бытия» в сферу «долженст­вования» данная якобы чисто экономическая оценка не может быть однозначно проведена. Ибо без такой пред­посылки нельзя говорить, например, об интересах «производителей» и интересах «потребителей» как об интересах постоянно существующих лиц. То обстоятель­ство, что индивид может принимать во внимание инте­ресы своих наследников, не является чисто экономиче­ским фактором. Живые люди подменяются здесь носи­телями интересов, использующих «капитал» в «произ­водстве» и существующих только в интересах произ­водства. Это — фикция, полезная для теоретических целей. Однако даже в качестве фикции указанное обстоя­тельство неприменимо к положению рабочих, особенно бездетных. Во-вторых, здесь игнорируется фактор «клас­сового положения», которое при господстве рыночного хозяйства может (но не должно) значительно ухудшить обеспечение материальными благами известных слоев потребителей именно вследствие возможного с точки зрения рентабельности «оптимального» распределения капитала и труда между различными отраслями произ­водства. Ибо такое «оптимальное» распределение рента­бельности, которое обусловливает неизменность инве­стиций, в свою очередь зависит от соотношения сил между классами, вследствие чего позиции отдельных слоев на арене борьбы цен могут (но не должны) быть ослаблены. В-третьих, в 'этой интерпретации игнори­руется возможность длительных неразрешимых столкно­вений интересов между различными политическими единицами и, следовательно, априорно принимается «аргумент свободы торговли», который из весьма прием­лемого эвристического средства сразу же превращается в отнюдь не само собой разумеющуюся «оценку», как только его используют для постулирования должен­ствования. Если же для предотвращения конфликта поли­тическая единица подчиняется мировой экономике (что теоретически вполне допустимо), то неискоренимая воз­можность критики, которая требует уничтожения этих пригодных для потребления благ в интересах допусти­мого (как мы здесь принимаем), длительно сохраняющегося в данных условиях оптимума рентабельности (с точки зрения производителей и потребителей), пере­мещается по своему воздействию. Объектом критики становится тогда самый принцип обеспечения рынка с помощью таких директив, которые формируются выра­женным в деньгах оптимумом рентабельности при обмене, совершаемом отдельными хозяйствами. Не связанная с рынком организация, обеспечивающая потребителей ма­териальными благами, могла бы не принимать в расчет созданную принципом рыночной экономики констелляцию интересов отдельных хозяйств и поэтому не видеть не­обходимости в том, чтобы изымать из потребления имею­щиеся пригодные для потребления продукты.