6

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 

Не подлежит дискутированию, собственно говоря, и такой вопрос: в какой мере практические оценки, особен­но этические, могут в свою очередь претендовать на норма­тивные достоинства, следовательно, отличаться по своему характеру от такого, например, вопроса, надлежит ли отдавать предпочтение блондинкам или брюнеткам, или от других подобных вкусовых суждений. Это — проблемы аксиологии, а не методики эмпирических дис­циплин. Для последней все дело только в том, что зна­чимость практических императивов в качестве нормы, с одной стороны, и значимость истины в установлении эмпирических фактов — с другой, находятся в плоскостях совершенно гетерогенной проблематики; если не пони­мать этого и пытаться объединить две указанные сферы, будет нанесен урон специфическому достоинству каждой из них. Это в особенно сильной степени проявилось, как мне кажется, в работе профессора Шмоллера5. Уваже­ние к нашему именитому ученому не позволяет мне обой­ти молчанием то, с чем я не могу согласиться в его концепции.

Прежде всего, я считаю необходимым опровергнуть мнение, будто сторонники «свободы от оценочных суж­дений» видят в самом факте колебания значимых оцени­вающих позиций, как в истории, так и при индивиду­альном решении, доказательство безусловно «субъектив­ного» характера, например, этики. Эмпирические факты также часто вызывают горячие споры, и мнение, следует ли данного человека считать подлецом, оказывается в ряде случаев значительно более единодушным, чем согласие (именно специалистов) по поводу толкования испорченной рукописи. Утверждение Шмоллера о расту­щем конвенциональном сближении всех вероисповеданий и людей в основных вопросах практических оценок резко противоречит моему впечатлению. Впрочем, это не имеет прямого отношения к делу. Опровергнуть следует, во

всяком случае, то, что наличие подобной созданной кон-венциональностью фактической очевидности ряда — пусть даже широко распространенных — практических позиций может удовлетворить ученого. Специфическая функция науки состоит, как я полагаю, в противополож­ном: именно конвенционально само собой разумеющееся является для нее проблемой. Ведь в свое время Шмоллер и его друзья сами исходили из этого. Далее, то обстоя­тельство, что каузальное воздействие фактически сущест­вовавших этических или религиозных убеждений на хо­зяйственную жизнь в ряде случаев исследовалось, а под­час и высоко оценивалось, не должно означать, что по­этому следует разделять или даже только считать «цен­ными» упомянутые убеждения, оказавшие, быть может, большое каузальное воздействие. И наоборот, что при­знание высокой ценности какой-либо этической или рели­гиозной идеи ни в коей мере еще не означает, что такой же позитивный предикат распространяется также и на необычные последствия, к которым привело или могло бы привести ее осуществление. Подобные вопросы не ре­шаются с помощью установления фактов; каждый чело­век выносит здесь свое суждение в зависимости от своих религиозных или каких-либо иных практических оценок. Все это не имеет никакого отношения к обсуждаемому нами вопросу. Отвергаю я со всей решительностью иное, а именно представление, будто «реалистическая» наука, занимающаяся проблемами этики, то есть выявляющая фактическое влияние, которое условия жизни опреде­ленной группы людей оказывали на преобладающие там этические воззрения, а последние в свою очередь — на условия жизни этих людей, будто такая наука в свою очередь создает «этику», способную дать какое-либо оп­ределение того, что следует считать значимым. Это столь же невозможно, как невозможно посредством «реалисти­ческого» изложения астрономических представлений ки­тайцев установить, правильна ли их астрономия; целью такого изложения может быть только попытка показать, какие практические мотивы лежали в основе этих аст­рономических занятий, как китайцы изучали астроно­мию, к каким результатам они пришли и по каким причи­нам, подобно тому как установление факта, что ме­тоды римских агрименсоров или флорентийских бан­киров (в последнем случае—зачастую при разделе зна­чительных наследств) часто приводили к результатам.

несовместимым с тригонометрией или с таблицей умно­жения, не может служить основанием для дискуссии об их значимости. Эмпирико-психологическое и истори­ческое исследование определенной оценочной позиции в аспекте ее индивидуальной, социальной или политиче­ской обусловленности может только одно: понимая, объяснить ее. И это немало. Не только вследствие до­стигаемого таким образом вторичного (не научного) результата, чисто личного характера, позволяющего быть «справедливее» по отношению к чужому мнению (действительно иному или представляющемуся тако­вым). Сказанное чрезвычайно важно и в научном отно­шении. Во-первых, при изучении эмпирической каузаль­ности в поведении людей это позволяет проникнуть в их действительно последние мотивы. Во-вторых, в дис­куссии, где звучат различные (действительно иные или представляющиеся таковыми)  оценочные суждения, это помогает понять действительные ценностные пози­ции сторон. Ведь подлинный смысл дискуссии ценностного характера состоит в постижении того, что в самом деле имеет в виду мой противник (но также и я сам), то есть действительно серьезные, а не мнимые ценности обеих сторон, и в том, чтобы тем самым занять определенную ценностную позицию. Следовательно, требование «свобо­ды от оценочных суждений» в эмпирическом исследова­нии отнюдь не означает, что дискуссии на эту тему объявляются бесплодными или даже бессмысленными; напротив, понимание их подлинного смысла служит пред­посылкой всех полезных обсуждений такого рода. Они просто заранее допускают возможность принципиальных и непреодолимых отклонений в главных оценках. В то же время «все понять» отнюдь не означает «все простить», и вообще понимание чужой точки зрения совсем не обя­зательно ведет к ее оправданию. Напротив, с такой же, а часто и с большей вероятностью оно ведет к ясному постижению того, почему и в чем согласия не может быть. Однако такое понимание и есть постижение исти­ны, для этого и ведутся «дискуссии о ценностях». Без­условно, это не путь к какой-либо нормативной этике (он идет в противоположном направлении) или вообще к «императиву». Всем известно, что «релятивизирующее» воздействие таких дискуссий (во всяком случае, кажу­щееся таковым) скорее затрудняет осуществление цели. Тем самым мы, конечно, совсем не хотим сказать, что

их поэтому следует избегать. Напротив. Если «этичес­кое» воззрение теряет свою силу вследствие психологи­ческого «понимания» других ценностей, то оно стоит не более, чем религиозные представления, устраняемые развитием научного знания, что нам нередко приходится наблюдать. И наконец, поскольку Шмоллер считает, что сторонники «свободы от оценочных суждений» в эм­пирических дисциплинах могут признавать лишь «фор­мальные» этические истины (по-видимому, в духе кри­тики практического разума), то нам придется на этом кратко остановиться, хотя данный вопрос не имеет не­посредственного отношения к нашей теме.